Сколько платят за книги? Поговорили с известной в СНГ писательницей из Гомеля

Янина Корбут – автор серии «Иван Царевич и НЕсказочное зло», победительница конкурса «Литрес» («Лучший иронический детектив»), финалистка премий «Русский детектив» и «Выбор читателей Лайвлиба». В интервью «Белке» писательница делится своим взглядом на литературу, творчество и издательский рынок.

Как справляться с негативными отзывами и синдромом самозванца и в чём сложности работы над структурой текста? Почему самиздат может быть выгоднее издательства? Член Союза писателей Беларуси откровенно говорит о роялти, продвижении, личном бренде и балансе между «делать своё» и следовать трендам. Особая часть разговора — о развитии литературной среды в Гомеле.

Остаться в вечности или не остаться

– Давай прямо. Ты рассчитываешь войти в историю как писатель? Чтобы через сто лет биографы изучали твои цитаты, а эту беседу напечатали в школьной хрестоматии?

– Я не тщеславный человек, не живу мечтой о бронзе, но высокие цели иметь полезно. А вообще иду по жизни с твердым убеждением: всё, что мы говорим, может быть использовано против нас. И чем ты известнее, тем выше вероятность. Поэтому есть правило, которого придерживаюсь: не оставлять за собой негативных следов. Не говорю и не пишу плохо о коллегах и чужих книгах.

Если серьёзно, я пишу жанровую литературу, а у нас по‑прежнему живёт разделение на большую и жанровую. С детективом попасть в учебники сложнее. Кто-то вообще называет женские детективы бульварной литературой. Кто-то называет туалетной. В смысле, что их читают в туалете. Меня это не обижает, потому как многие авторы легких жанров тоже вошли в историю литературы. Да и войти в историю можно по-разному, например, более локально. В Гомеле, в Герценке, в Музее автографа уже есть моя небольшая страничка — фотография, биография. Это приятно и неожиданно.

– Если через сто лет снимут локальный документальный фильм про Янину Корбут, что там должно быть?

– Я бы создавала этот фильм не по схеме «жил‑жила — вдруг стала писателем», а показывала стежки, которые к этому вели. Первая – бабушка — учительница русского и литературы, сирота после войны, окончила еще в то время БГУ. Я бы показала ее деревянный пенал и строгие очки, которыми она могла постучать по парте двоечнику. Её уроки в деревенской школе, когда она рассказывала о высокой литературе, а на последних партах девочки вязали носки. Я часто приходила к ней на занятия и до сих пор помню эту картину: скамейки, полумрак, концентрированная тишина. Тогда я полюбила русскую литературу.

Потом моя школа — тетрадки со смешными обложками, куда я записывала зарисовки с одноклассниками. Мои сочинения часто читали вслух на уроках. Затем – вуз, лингвистика, языкознание, интерпретация художественного текста.

Следующий этап становления – вечерняя школа: микс судеб, взрослых учеников, антураж «Большой перемены». Потом завод — переводчик, отдел маркетинга. И медленное смещение к письму: копирайтинг, тексты, первые журналистские пробы. Все эти несимпатичные и симпатичные эпизоды — моя жизнь.

– Твоя жизнь и, видимо, ростки будущих сюжетов. Расскажи пару ярких сцен — чтобы не только хронология, а живые кадры.

– Не уверена, что все можно рассказывать. Например, на заводе помню момент, когда я сидела, и передо мной стоял старый тяжёлый дырокол — железный, как из другой эпохи. Мне было очень скучно заниматься нелюбимым делом. И вдруг я поймала себя на мысли: «Если останусь, то точно однажды запущу этим дыроколом в стену». Стало так страшно в моменте, что я встала и ушла в отдел кадров, чтобы написать заявление. И буквально через неделю вместо отчетов на компе я открыла пустой файл и написала два предложения будущего романа.

Правда, посмотрев на объем белого листа, подумала: «Боже, сколько же работы мне предстоит!». Тогда, конечно, к такому объему я не была готова. Потом был период работы в журналистике, и тогда я уже поняла, что писать – это точно мое. И объемы стали уже не так страшны.

– А вечерняя школа?

– По ней можно было бы снять отдельный сериал. В первый день моей отработки после университета мне вручили грабли, показали листья и сказали: «Какой французский! Сначала уборка территории!» Но через несколько недель дали классное руководство: некоторым ученикам было сильно за двадцать, а мне — всего двадцать два, поэтому ученикам сложно было воспринимать меня всерьез. А вообще у нас была веселая школа, отличный коллектив. Обычно так и бывает: свои люди вокруг важнее всего. Эпизоды были разные: от смешных до опасных. Всё это — невероятная школа жизни, и, думаю, источник моей книжной динамики и узнаваемой лёгкой иронии.

О целях современной литературы

– У современной литературы есть назидательная функция, на твой взгляд? Хочется ли тебе, чтобы читатель переживал ситуацию с героем, и задумался о правильном выборе в своей жизни?

– Я об этом много думаю. Я состою в Союзе писателей Беларуси, и там много людей старшего поколения, пишущих высокую литературу, стихи, книги для детей — про долг, честь, мужество… Я безмерно уважаю этот труд и понимаю, что до такого уровня еще нужно дорасти. На их фоне мои детективы иногда кажутся недостаточно серьезными. Но смысл можно пытаться донести в любом жанре. Меня волнуют темы добра и зла, справедливости, отношений отцов и детей, любви к родителям, ответственности — даже внутри иронического детектива.

И ещё я верю в светлый финал и всегда стараюсь дать его читателю. Не обязательно счастливый, но такой, где есть воздух и надежда. Если тема тяжёлая — важно показать выход, не оставлять читателя с чувством безнадеги.

– Значит, цель твоих книг — не только «чтобы читатель отдохнул»?

– Отдохнуть — это тоже нормально. Но мне ближе позиция «между»: не «совсем лёгкое на один вечер» и не для чересчур высоколобых. Есть литература‑жвачка — бесконечные вариации «босс и секретарша» или «дракон и невеста». Это тоже читательский выбор, который я не осуждаю, но это не мой путь. Мне важно, чтобы даже за веселым приключением оставалось послевкусие смысла.

– Две твои последние книги — серия про Ивана. Что ты сама отметила бы как рецензент?

– Там не столько чистая ирония, сколько мистический детектив, триллер, местами — юношеская история. Отмечу приличный русский язык — не ИИ‑слог, авторская интонация. Сильный сеттинг — начало нулевых: 2002-2003, время моей собственной молодости. Хотелось передать атмосферу — трамваи, плееры, объявления на подъездах, смешение надежд и хаоса. Плюс — цельная концепция серии, горизонтальная линия, которая тянется через все книги.

Забавно, что многие воспринимают отсутствие большого количества шуток как «сразу на голову выше», хотя автор — тот же. Все-таки иронические детективы любят и понимают не все. А серия про Ивана – более «на подумать».

– Как реагируешь на негативные отзывы — особенно те, где «не читал, но осуждаю», или где автору вменяют ответственность «за всё»?

– У меня, кажется, уже выросла толстая кожа. В начале было болезненнее, а сейчас — нет. Смотрю, в целом, на отзывы, и вижу, что даже на Достоевского и Библию пишут разгромные рецензии. Что уже говорить про мои детективы? Сама к себе я строже любых критиков: если понадобилось бы написать на себя негативный опус, справилась бы ещё лучше. Но в целом — нейтрально отношусь к любым отзывам. И удивляюсь всегда одному: когда люди пишут на 50 абзацев минусы и плюсы, откуда у них столько времени?

– Если уж самокритика — что бы ты улучшила в следующих книгах?

– Самое сложное — структура. Динамика, отсутствие «серединных болот», логика арок и поворотные точки — я не тот автор, кто пишет строго по карточкам сцен. Пытаюсь, учусь, но многое делаю интуитивно. С языком — меньше тревог. Пишу я довольно чисто, редактирование у издательства обычно косметическое. А вот структурный докторинг — мечта. В кино есть такая профессия, как «докторинг сценариев»: профессионал посмотрел — и сразу видит, где герой слишком поздно заявлен, где кульминация провисла. Такой взгляд до сдачи в редактуру очень бы помог.

Процессы и рынки: десять лет на книгу, бета‑ридеры, самиздат и деньги

– Пользуешься бета‑ридерами (профессиональные читатели, которые письменно дают обратную связь, согласно теории литературы – прим. автора)?

– Профессиональных не нанимаю. Из своих — консультируюсь с врачом, судьей в отставке, бывшим прокурором — помогает с деталями расследований и терминологией «как это называлось в те годы». Иногда обмениваемся рукописями с коллегами: свежий взгляд — бесценен. Но я одиночка: пишу сама, правлю один‑два круга и отправляю редактору. Знаю авторов, шлифующих по два года — это можно делать бесконечно. Я не перфекционист, предпочитаю доверять редактору и корректору, всегда с радостью принимаю правки.

– Донна Тартт говорила, что над хорошей книгой надо работать десять лет. Ты — за или против?

– Видимо, она может себе это позволить. Думаю, все зависит от авторского пути. Мировой писатель, чьё каждое издание — событие, может работать десять лет. Жанровый автор, издающийся в серии, живёт в другом ритме: у издательств планы на месяцы вперёд, графики, дедлайны. Писать «одну и лучшую» всю жизнь — тоже выбор: возможно, так проще войти в вечность.

Но качество не линейно зависит от срока: можно десять лет шлифовать пустоту, а можно за три месяца написать интересный роман. Как по мне, важнее удержать объём, логику, дыхание.

– Самиздат или издательство? Что выгоднее и честнее к книгам?

– Я начинала с самоиздата: ЛитРес, конкурс детективов, первые победы. Потом — курс по остросюжетному рассказу, помощь от наставника Писательской Академии Антона Чижа, договор с издательством. Сейчас всё чаще наблюдаю такую схему-гибрид: бумага у издателя, электронка и аудио — у автора, на прямом контракте. На ЛитРесе автор получает до 70% с продажи; через издательство — значительно меньше.

Но — и вот тут самая главная боль — продвижение. Если издательство не вкладывается, «плохим автором» становится любой, кого не рекламировали. Вложились — и автор внезапно «хороший». Это цинично, но правда.

В одном издательстве меня продвигали меньше (у них тысячи релизов в месяц, сложно уделить время новичку), в другом — больше: блогерам рассылали книги, делали посты и возили книги на выставки — и результат был лучше.

Но даже там чуда ждать не стоит: без личного бренда, без тиктоков, без активностей путь к славе сегодня тернист. Я, честно, не мастер пиара. Готова мириться, что мой путь похож на снежный ком: катаешь‑катаешь, и он растёт, но медленно.

– Я слышала, что начинающий автор получает за 1000 проданных книг примерно 100$? Это так?

– По бумаге — классическое роялти: 8-12% от отпускной цены склада. У моих «покетов» пять лет назад это были 8 российских рублей с экземпляра. Тираж 3 000 — итого 24 000 ₽ за весь тираж, который ещё надо продать. Выплаты приходят с задержками, потому что обычно издательство присылает отчет за квартал, а не помесячно. Если твёрдая обложка, корешок дороже — 20 ₽ с книжки. Тогда тысяча продаж — 20 000 ₽. В самиздате цифры могут быть радикально лучше, но при одном условии: вы умеете и готовы инвестировать в таргет, рекламу, работу с блогерами. Я — не умею ничего этого. Поэтому книги меня не то чтобы кормят. Скорее, это приятный бонус.

– В чатах авторов часто дискуссии, не снижает ли качество литературы ориентация на рынок — необходимость «попасть в повестку», «сделать трендовый сюжет»?

– Следовать трендам можно, хотя они очень быстротечны. Не слепо копировать, а учитывать. Не следовать им совсем тоже опрометчиво. Например, та же Донна Тартт может позволить себе думать и писать о вечном, жанровый автор — вынужден искать баланс. Мои знакомые авторы, которые пишут на глубокие темы, продаются хуже, чем те, кто живёт в трендах. Можно сознательно гнаться за коммерцией — и, возможно, взлететь. Но это другой склад характера и другой подход к литературе. Я выбираю творчество и смысл, пишу то, что интересно и мне в том числе. Если при этом попадаю в тренд — это отлично! Если нет — что же, тренды сменяются, смыслы остаются.

– А в целом, как считаешь, обстоят дела с современной литературой? Есть ощущение, что читатели устали от однотипных сюжетов и книг? В то время как издатели почему-то ведут себя все пафоснее…

– Мы давно обсуждаем это между собой с коллегами. Кажется, писателей стало больше, чем читателей. Индустрия меняется, местами — трещит. Издательства перестали быть ситом вкуса — выпускаются миллионы книг, и ориентироваться на их выбор всё сложнее. Рекомендации блогеров часто коммерческие — доверие снижается. Премии? Да, «Большая книга», «Лицей» — ориентиры для тех, кто готов идти в тяжёлые темы. Но многие читатели не хотят проживать травмы, беря в руки книгу после работы. Конечно, есть переводная литература. И она часто отличная, но совсем не отражает жизнь нас, современных славян, жизнь здесь и сейчас. А ведь люди готовы читать, потому что растут книжные клубы: людям нужны интересные, оригинальные сюжеты, чтобы обсуждать их, но они не знают, что именно выбрать.

– То есть надежда на то, что писатели будут известнее или хотя бы на уровне блогеров, есть?

– Конечно. А без неё — зачем это всё? У писателя каждая новая книга — надежда. Сегодня не заметили — завтра услышат. Бывает, что выстреливает не первая, а пятая. Потом подтягиваются предыдущие — как у Дэна Брауна или у Питера Боланда с «Убийствами и кексиками». Мы не знаем, когда накопится наш снежный ком и станет таким заметным, что его сложно будет игнорировать. Не все выдерживают эту писательскую гонку, но если не верить в лучшее, проще и не начинать.

Идеи для Гомеля: от автограф‑сессий до грантов

– Вернёмся к локальному: что можно сделать в Гомеле для литературы?

– Много чего делается нашим председателем Гомельского отделения Союза писателей Гавриловичем Владимиром Николаевичем. Ежегодно проводится фестиваль-праздник «Славянские литературные дожинки», фестиваль литературы, культуры и народных традиций «На земле Кирилла Туровского», литературные конкурсы, форумы, семинары для молодых писателей.

Мне нравится, как работают наши библиотеки. Библиотекари вообще святые люди, последний оплот читающих людей. Я, например, регулярно посещаю фестиваль «Читай-Гомель» и с радостью участвую в мероприятиях библиотек в рамках «Библионочи».

Можно было бы сделать и книжные магазины культурными пространствами. В России, насколько я вижу, сетевики экспериментируют: автограф‑сессии, встречи с блогерами и писателями, тематические выкладки, фотозоны, мини‑лекции, детские чтения. У нас это тоже возможно. Авторов в Гомеле достаточно, чтобы заполнить календарь.

Во-вторых, медиа‑сопровождение. Колонка о новинках (не только белорусских), рубрики на радио, подкасты, локальные обзоры. Нужны люди, которые будут делать это с любовью, а не для галочки.

И конечно, гранты и фонды. Например, городской или частный фонд, который выделяет хотя бы небольшие деньги на написание романа молодым авторам: конкурс синопсисов, отслеживание прогресса, серия публикаций о процессе, питчинг для издателей. В России иногда запускаются подобные инициативы — можно адаптировать под регион, сделать «детектив глубинки», «Гомель 2000‑х» и так далее. Деньги могут быть и небольшие, но публичность и медиаподдержка — мощная мотивация для творческой молодежи.

Также издателям нужно работать над визуальным оформлением книг. Мне часто не совсем нравится дизайн современных обложек. Иногда книги, особенно сборники стихов, издаются в неконкурентных обложках, из-за этого их меньше замечают. Тут помогли бы коллаборации с молодыми дизайнерами и меньше скепсиса к новым подходам. Верю, что мы тоже к этому придем.